Записки есаула Дорофеева Фёдора Григорьевича

7 ноября 1920 г. Лагерь для русских интернированных в Чугучаке.

Оренбургской армии больше нет. Дорогой читатель, поверите ли Вы мне, если я скажу, что пишу эти строки со слезами на глазах? Славное воинство, которое не раз одерживало победы над численно превосходящим противником, пало жертвой труднейшего перехода по кыргызским степям. Я наблюдал его трагическую агонию.

После болезненного поражения под Актюбинском, когда Южная армия потеряла в бою великое множество пленных, кроме убитых и раненых, мы были прижаты к Тургайской степи. Пёстрая лента отступавших казаков вытянулось по безрадостной, мёртвой пустоши. Отступали в беспорядке, военные и гражданские смешались, степь наводнили обозы всех возможных видов. Творилось что-то невообразимое. Настроение у всех было мрачное, полное тяжёлых предчувствий. Казаки понимали, что им предстоит перенести множество тягот и, возможно, встретить бесславную смерть от истощения под беспощадным азиатским солнцем. Неудивительно, что некоторые отряды потребовали немедленного увольнения и выплаты жалования. Офицеры понимали, что дезертиры неминуемо присоединятся к красным, но удержать их было невозможно. Армия начала разлагаться изнутри.

Те, кто всё же остались верны присяге и знамени, были вынуждены произвести сложнейший переход из Кокшетава в Сергиопль. Продукты достать в безлюдной степи было почти невозможно. Иногда местность вокруг нас была настолько засушливой и песчаной, что на много вёрст пути кругом нельзя было увидеть ни одного зверя, ни одной птички, ни одного насекомого. Мы могли идти без воды по несколько суток подряд, а если и натыкались случайно на какое-нибудь озерцо, то оно было настолько солёным, что водой из него не то чтобы нельзя было наполнить фляги, даже умыться нельзя — жестоко щипало наши красные, в волдырях, лица, растрескавшиеся так же, как земля под нами.

Мы перенесли три вида тифа; спали на промёрзшей земле без плащей и шинелей, тщетно пытаясь развести хотя бы жалкий костерок; ели лошадей наших павших товарищей. Иногда нам удавалось реквизировать верблюдов в каком-нибудь степном ауле, они смотрели на нас глупыми, ничего не понимающими глазами. Я шёл в конце колонны, на протяжении всего пути то и дело мне попадались мёртвые, которых не успевали хоронить, и умирающие, которые жалобно стонали и тянули ко мне руки. Но никто не останавливался, чтобы им помочь, все понимали, что каждая секунда, проведённая в этом проклятом месте, смертельна, что нужно двигаться вперёд во что бы то ни стало.

В феврале, дождавшись благоприятной погоды, красные перешли в решительное наступление в окрестностях Сергиопля, у китайской границы. Им удалось отрезать мой отряд. Босая, ослабшая от голода армия, отрезанная от линий снабжения продовольствием и боеприпасами, переживающая полнейший нравственный упадок, должна была либо стоять насмерть, либо согласиться на унижение, перейти границу и сдать оружие китайским властям. Офицерский состав решил, что обстановка была достаточно ясною: держаться уже не за кого и не с кем. Начались переговоры с китайцами.

Всех нас разместили в военном лагере у реки Эмиль, в сорока верстах от поселения Чугучак. Что же осталась от двенадцати тысяч шашек,ин которые начали марш под Кокшетавом! Нас рассеяло по степи, мы усеяли её костями. Мой отряд, отряд атамана Бакича, раздет, безоружен, зависит от произвола иностранцев, которые при желании могут выдать нас красным или заморить голодом. Остальная часть армии, под руководством атамана Дутова, продолжает свой поход на юг, но связь с ними давно утеряна, до меня доходят только неясные, тревожные слухи.

Когда в минуты вынужденной праздности я вспоминаю, сколько страданий перенесла Южная армия и сколько ей ещё предстоит перенести, сердце моё затапливает тоска, мне хочется выть от досады и отпадает всякое желание писать.

8 ноября 1920 г. Лагерь для русских интернированных в Чугучаке.

Положение дел в лагере можно назвать безотрадным.

Уже третий день армия вынуждена голодать, довольствуясь четвертью фунта сырой баранины на человека. Хлеб не подвозят. Китайские чиновники пытаются убедить нас, что это проблема исключительно экономического характера: поблизости недостаточно мельниц, чтобы вымолоть муку для русских интернированных, китайского гарнизона и местного населения. Заботливый Бакич выяснил, что ничего подобного не было: оказывается, начальники лагеря приторговывают мукой на сторону.

Зима начинает вступать в свои права, а лагерь по-прежнему находится на летнем положении. Всех пугает зима. Сапоги у многих стоптались, шинелей и тулупов нет и не предвидится. Мы имели в виду, что на зимовку нас разместят среди местного населения, но чиновниками приказано было рыть землянки здесь же, на месте летнего расположения. Роющие землянки шутят, что копают себе могилы. Меня удручает этот висельный юмор, мне больно смотреть на раскрытые в кривой усмешке рты с выпавшими зубами и кровоточащими дёснами. Врачи предсказывают эпидемию цинги.

Надо уходить, но куда? Семипалатинск захвачен, Барнаул захвачен. Красные растянулись по всей границе. Нас выпускают только небольшими группками. Единственное, что ждёт такие группки — это плен, тюрьма или мобилизация большевиками. Для многих из нас смерть была бы более предпочтительным исходом событий.

Бакич в последнее время очень задумчив, редко показывается на люди, не гуляет по лагерю, не ходит в наш любительский драматический театр. С чего бы вдруг? Неужели даже он потерял надежду?

10 ноября 1920 г. Лагерь для русских интернированных в Чугучаке.

Сегодня я получил известия очень тревожного содержания.

Сегодня я бесцельно прогуливаясь по улице Грусти и Поэзии (в ней крайне мало поэтичного и очень много грустного), когда вдруг меня окликнул Бакич и позвал в свою избёнку. Несмотря на всю низость и убожество лагерной жизни, внутри царила чистота и по-спартански строгое убранство. На столе была расстелена карта Тургайских степей.

Андрей Степанович очень кратко ввёл меня в курс дела. Глебов Руслан Максимович, полковник Пятнадцатого казачьего полка, три недели назад покинул Чугучак вместе с двенадцатью людьми. В его намерениях было попытаться проскочить через заставу большевиков и добраться до города Верный, который контролировался белыми подразделениями Анненкова, и узнать удалось ли людям Дутова соединиться с ним.

Третьего дня в лагерь прибыл кыргызский гонец, чтобы передать записку от Глебова. Удивительным образом это событие осталось мною незамеченным, и, как выяснилось позже, об этом уже несколько дней подряд не переставая судачили все казаки — уж слишком неожиданным было появление одинокого степняка с таинственным донесением лично генерал-лейтенанту. Звучали самые удивительные догадки: Глебов ограблен и убит кыргызами, кыргызы согласны заключить союз в обмен на независимость Тургая, Анненков использует кыргызскую кавалерию в конфликте против Дутова и проч. и проч. Все эти фантастические построения не имеют никакого отношения к нашему повествованию, а потому подробно излагаться не будут, хотя и могли бы повеселить историков будущего. Правда, как это обычно бывает, оказалась намного причудливее любой возможной выдумки.

Оказывается, Глебов так и не добрался до ставки Анненкова. Его группа остановилась на отдых в городке Сарканд, единственном поселении поблизости с русскими колонистами. Но глебовцам не только не удалось запастись там продуктами и подкормить верблюдов и лошадей, но даже хоть на минуту остановиться и отдохнуть, потому что как только они прибыли на постоянный двор, им пришлось с лихорадочной поспешностью продолжать своё путешествие, потому что было получено известие, что со стороны Уржара в двадцати верстах от города появилась кавалерия красных.
Следующая часть письма, судя по всему, написана через некоторое время и разительно отличается от предыдущего его содержания. Поначалу даже можно сделать скоропалительный вывод, будто бы оно написано другим человеком, однако стройные ряды палочек и петелек ярко свидетельствуют, что это по-прежнему Глебов, не нужно даже сличать почерк со старыми его письмами. Однако оно проникнуто каким-то решительно странным, нервно-возбуждённым, я бы даже сказал, экзальтированным настроением, что абсолютно на Богдана Максимовича не похоже. Вот, что он пишет:

«Андрей Степанович, я знаю, как всех нас спасти. Всех: и чугучакский лагерь, и Дутова, и Анненкова.

Нам не хватает продовольствия? В сердце степи я нашёл столько мяса, сколько хватит, чтобы прокормить всю Южную армию. Лошади? Тут пасутся целые табуны прекрасных скакунов. Одежда? Оружие? У кыргызов полно этого добра.

После того, как мы сбежали из Сарканда, мы сбились с пути. Мы приняли мираж на горизонте за юрту этапного коменданта. Но это был не мираж1. Тогда мы этого не знали, мы просто шли вперёд, в надежде найти хоть кого-нибудь, хотя бы большевиков.

Пошёл дождь, он не останавливался сутки. Земля раскисла. Лошади вязли копытами в грязи, продвигаясь вперёд с огромным трудом. У Бобровикова лошадь упала замертво от истощения. Когда это произошло, он ещё несколько минут пытался поднять труп на ноги, кричал, вопил, рвал на себе волосы. Мы не успели выхватить у него из рук браунинг, он всадил пулю себе в голову. Наверное, решил, что станет для нас слишком большой обузой. Когда дождь кончился и небо прояснилось, на горизонте стали виднеться сотни, тысячи юрт. Огромный город в самом центре степи.

Мы шли вперёд ещё пять дней. Ермаков на третий день получил смертельный солнечный удар, нам так и не удалось привести его в чувство. Колесник и Кобзар подрались из-за куска верблюжатины и открыли пальбу. Кобзара поразило наповал выстрелом в сердце, Колесника тяжело ранило в живот. Мы оставили его в степи. У нас не было времени ждать, пока он умрёт, чтобы его похоронить. Юрты становились всё ближе с каждой минутой. Ночью они причудливо светились приветливыми огнями и манили нас, как мотыльков.

Мы не поверили своим глазам, когда увидели то, что увидели. Это чудо Господне, иначе и сказать не могу. Это манна небесная. Мне больше не нужно никакого другого доказательства, что с нами Бог, и наше дело правое.

Я не буду больше ничего писать. Слова окажутся бесполезны, как только Вы — я настаиваю на этом, лично Вы, Андрей Степанович — окажите нам огромную честь своим визитом. Ваше присутствие здесь не просто необходимо, от него зависит судьба не только Южной армии, но и Белого движения в целом. Отправляйтесь в путь как можно скорее.

За меня не волнуйтесь — я много ем и много сплю. Тут замечательно. Карту прилагаю.

С огромным уважением и надеждой на нашу скорейшую встречу,
Тоо-Энеси,
14 октября 1920 г.»

Пока не указано иное, содержимое этой страницы распространяется по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-ShareAlike 3.0 License