Черновик

Вступление

Это краткое эссе ставит себе задачу приблизительным образом маркировать то, что можно было бы назвать "спецификой Фонда в качестве уникального литературного феномена". Дабы не порождать заблуждений или ложных толкований, мы сразу постараемся уточнить каким образом мы понимаем заявленную выше задачу. Мы предполагаем, что Фонд в качестве самостоятельного проекта обладает рядом характеристик или свойств, которые либо менее ярко выражены, либо вовсе отсутствуют в похожих проектах, что и позволяет нам говорить о наличии определённой специфики. Кроме того, мы полагаем, что данная специфика может быть строго обозначена, то есть схвачена в более-менее ясных выражениях.

Далее следует сказать, что мы исходим из тезиса, который утверждает, что Фонд существует именно в качестве литературного феномена. Вопрос о том, может ли считаться набор относительно разрозненных текстов литературой (или литературой с большой буквы) нас не интересует. Нас также не интересуют вопросы о том, что есть литература, что есть хорошая или плохая литература, массовая или элитарная, каков статус фантастики среди всех этих дифференциаций; ряд этих и аналогичных вопросов находится вне нашей компетенции и тематики этого сайта. Мы используем высказанный выше тезис о Фонде как литературном феномене в качестве скрытого начала и основания наших рассуждений и просим принять его как бы "заочно", чтобы дать данному тексту возможность состояться.

Характер, который носит сам этот текст, является исключительно описательным (насколько это возможно). Он не стремится выступать ни в качестве апологии, ни в качестве панегирика. Кроме того, данный текст определённо не является инструкцией или руководством для людей c Фондом не знакомых. Скорее, он предназначен для тех, кто уже знает о Фонде достаточно много. Здесь мы заканчиваем с введением и предлагаем читателю, если он не был утомлён излишней сухостью формулировок, обратиться к самому тексту.

Умолчание

Умолчание является наиболее часто встречающимся литературным приёмом, используемым в статьях Фонда. Это то, что сразу приходит на ум, когда возникает мысль каким-либо образом охарактеризовать специфику письма в Фонде. Данная фигура очевидна для каждого читателя, правила её использования уже описаны в отдельном эссе и никаких сомнений в её эффективности нет; более того, непривычно видеть статью на которую не распространяется власть этой неизменной фигуры, статью не отмеченную анонимным присутствием неизвестного цензора, налагающего запрет на полное читательское знание. Рассматриваемую фигуру в статьях Фонда репрезентируют множество приёмов, сущностно идентичных: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], чёрные плашки (——), показательное отсутствие материала (один из наиболее известных примеров - отсутствие четвёртой экспедиции на территорию SCP-087, здесь умолчание открыто демонстрирует свою сущность о чём будет сказано далее), недостаточность уровня допуска и, реже всего, некоторая принципиальная невысказываемость. Все разновидности молчания в данном случае служат не только желанию напугать читателя (о чём часто слишком поспешно заявляют, полагая, этим его функции исчерпываются), но и некоторым другим целям о чём речь и пойдёт ниже.

Однако во-первых следует высказать самый очевидный и уже набивший оскомину тезис о том, что "наибольший испуг вызывает неизвестное". Это, вероятно, самый прямой путь трактовать фигуру о которой здесь идёт речь. Мы повторим аргументацию данного типа: читатель обретает требующееся от него напряжение и готовность к испугу не тогда, когда существует нечто, что очевидно представляет опасность (монстр на свету, полностью открытый взору в случае кинематографа, полностью описанный в тексте в нашем случае), но тогда, когда существует знание того, что нечто представляет опасность, но не существует знания того, что именно представляет опасность (в случае кинематографа мы видим лишь отдельные части чудовища в кадре, мелькающие в темноте или слишком быстрые, чтобы глаз мог составить из их размытых движений единое тело страшного, либо видим не чудовище, но лишь последствия и доказательства его присутствия, например, тела жертв). Подразумевается, что воображение читателя/зрителя всегда создаёт образ чего-то более страшного, чем то, что может предоставить ему автор. Создаваемый образ "более страшного" не имеет никаких конкретных характеристик и не может быть визуализирован, поскольку он абсолютно абстрактен и, в сущности, ничего из себя не представляет кроме констатации "чего-то жуткого". С этим связано часто возникающее разочарование после того, как монстра достают из темноты умолчания: на свету оказывается, что ничего интересного он из себя не представлял, поскольку никакой конкретный образ не может репрезентировать для нас то абстрактное "жуткое", которое и обеспечивает нам волнительную увлечённость чудовищем. Здесь проявляется неизбежность недостачи, которая с необходимостью вызывает читательскую фрустрацию. В таких случаях, как правило, неверно говорить, будто читающий или смотрящий вообразил нечто гораздо более изощрённое и сложное, чем задумывалось автором, поскольку все измышления читателя были абсолютно абстрактны (когда они принимают конкретную форму, он ими сам не удовлетворяется) и, когда он вменяет в вину автору несоответсвие планке собственных ожиданий, он демонстрирует, что автор чего-то всё таки добился: вызвал у читающего или смотрящего ожидания. Часто наиболее разумным в подобных случаях будет не доставать монстра на свет (что, разумеется, может вызвать иной вид фрустрации).

Таким же образом это функционирует и в рамках Фонда: наиболее известный пример - SCP-239. Перед нами существует нечто, что утверждает себя как "невыносимо жестокое и ужасное". Автор создаёт целую сцену умолчания, состоящую из изощрённых условий содержания, множества удалённых данных, полупрозрачных намёков и скрытых в тексте мрачных стихов. Если мы отвлечёмся от точки зрения читателя, которая говорит нам, что данная сцена служит для того, чтобы скрыть от нас некую мрачную тайну, о которой не стоит говорить в приличном месте, то поймём, что, разумеется, тайна не дана заведомо, она не присутствует в тексте и не заложена туда её автором. Даже если автор скажет, что он её туда заложил, то мы имеем полное право пожать плечами и удивиться его глупости, заметив, что он ответственен лишь за потенцию тайны (хотя и это большая ответственность). Тайна конструируется посредством умолчания и утверждения тайны, то есть присутствие тайны не первично, но вторично; первичным является комплекс мер, которые описываются автором и призваны эту тайну скрыть (хотя для непосредственной логики повествования, тайна, разумеется сохраняет статус первичности). Посредством установленного комплекса мер конструируется тайна, которой не суждено быть раскрытой. В случае с SCP-239 автор избирает заведомо табуированную в пространстве публичной речи тему: тему сексуального (её он разворачивает до наиболее тревожных, по его мнению, проявлений данной темы: сексуальных девиаций и сексуального насилия). Посредством прочтения ряда намёков читатель приходит к выводу, что тайна, которую скрывает текст, это тайна предельно жестокого сексуального насилия, однако здесь как раз и проявляется логика умолчания, которая не даёт читателю остановиться на данном выводе. Разумеется, скажет себе читатель, это ужасно и невыносимо, но разве это всё? Неужели всё так просто? Может там кроется нечто более устрашающее? Может дело вовсе не в сексуальном или сексуальное требуется лишь опосредованно? А может здесь мы имеем дело с особо хитрой дезинформацией? Все эти интенции читательской мысли не подразумеваются автором и не подразумеваются конкретно данной статьёй, но они порождаются совокупностью всех статей Фонда, использующих данный приём, Фондом в целом.

Требуется расширить понимание роли данного приёма и распрощаться с однобокостью мнения о исключительно "пугающем" его значении. Действительно, SCP-239 как и многие другие объекты, пугает неопределённостью, но значение фигуры умолчания на этом не заканчивается. Её другая опция, можно сказать включающая и предыдущую, это, как ни странно, расширение текста. Каким бы парадоксальным не казался такой вывод по отношению к удалению, стиранию и цензурированию, но, как мы полагаем, здесь оно выступает именно в этой роли. Стоит описать в чём отличие действительной цензуры от цензуры как литературного приёма. Когда мы имеем дело с работой действительного аппарата по коррекции текста. по его редактированию и изменению, служащему неким целям (например, целям тоталитарного контроля, подавления инакомыслия, засекречивания и т.д), то мы, в идеальной для цензора ситуации, не отдаём себе отчёта, что сталкиваемся с его работой, не имеем представления, что перед нами редактированный, а не оригинальный текст. Аппарат цензуры не демонстрирует своё наличие, поскольку такая демонстрация сводит на нет полноту его эффективности. В Фонде мы обнаруживаем следы его работы, мы можем проследить в каких местах он работает наиболее интенсивно, где даёт сбои, где останавливает свою работу и сделать выводы, что, например, в данном месте отсутствует информация, здесь слепое пятно. Идеальный аппарат цензуры не оставляет бельма среди текста, но действует таким образом, чтобы нельзя было подозревать, что здесь некогда что-то было. На примере злополучной четвёртой экспедиции в SCP-087 обнаруживается, что здесь мы имеем дело с имитацией аппарата цензуры, а, дабы выразиться вернее, с цензурированием как литературным приёмом. В конечном итоге наиболее прагматичным решением для цензора было бы удалить все упоминания о четвёртой экспедиции, "замести следы", вместо того, чтобы оставлять явственный ориентир.

В качестве возражения могут заявить, что здесь мы сталкиваемся с "либеральной" цензурой, что подобного рода цензурирование действительно используется в тех или иных документах, в тех или иных инстанциях, но подобного рода аргументация, хоть и может быть права по фактам, но склонна ошибаться по действительности, упуская реальность фондовской цензуры как специфического литературного приёма.

Таким образом, данная цензура внутри поля текста воздвигает дополнительное поле, которое в самом тексте не содержится (или, чтобы сказать вернее, содержится в качестве своего же отрицания: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]), конституируется посредством своего же отсутствия и отдана на откуп читательскому воображению. Мы имеем дело не только с самим текстом статьи, но и с тем, что добавляется в этот текст посредством всей совокупности приёмов умолчания, которые в этом тексте используются Даже если в статье не используется ни один из приёмов умолчания, стоит понимать, что существует общее для всех фондовских статей предположение о недосказанности, которое обеспечивается Фондом как литературным целым. Читателю даже не требуется действительно мыслить о том, что скрывается под плашками и тем самым реально расширять текст. Пусть это расширение никогда и не будет описано и чаще всего останется в читательском воображении, всё же мы можем это фиксировать; более того существуют и "вещественные" примеры таких расширений, воплотившиеся в образе текста: это, например, любой рассказ, посвящённый четвёртой экспедиции, сути процедуры "Монтаук" или тому, что делает с мёртвыми телами зелёный гель. Здесь не стоит заблуждаться и полагать, и мы скажем об этом ещё раз, что расширение текста происходит только в том случае, если читателем осуществлено некоторое "вещественное" закрепление своего мнения о том, что скрывалось под плашкой или, если он хотя бы промыслил это детально в уме, нет, достаточно только совершенно абстрактного полагания тайны, чаще всего нерефлексируемого. Мы здесь имеем дело с тем, как посредством фигуры умолчания, текст приобретает объём, которым он в действительности не обладает.

Когда мы говорим о несуществующем объёме, видимость которого обеспечивается фигурой умолчания, мы говорим, разумеется, с точки зрения читателя. С точки зрения автора этот объём может иметь действительный характер, который он скрывает посредством приёмов умолчания (в руководствах по написанию объектов прямо рекомендуется обдумывать скрываемое и не использовать плашки "просто так"), но до читателя это всегда доходит в качестве объёма ложного, ибо это не та загадка, которую надо решать. Решение данной загадки, как мы можем заявить следуя своей же логике, скорее изымает удовольствие, чем добавляет его (хотя, разумеется, можно обнаружить случаи и когда это не так; впрочем, мы полагаем это исключение).

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что действительный статус читателя в Фонде (его "точка зрения") это не статус отдельного сотрудника какого-либо уровня допуска, но, скорее, статус самой воображаемой цензорной машины. Эта машина имеет доступ ко всем текстам без исключения, она запрещает, стирает, удаляет, тем самым формируя образ текста, но делает это автоматически, не имея доступа к той информации, которую уничтожает. В таком случае, если бы данная машина обрела нечто вроде самосознания, то она попала бы в странное положение: она обладала бы определённой властью над текстом, поскольку видела бы как он структурируется, где он гнётся, искажается или ломается, но, с другой стороны, не имела бы никакой действительной силы понять, что скрывают под собою все эти белые пятна и искажения. Тем самым никакой полновесной власти не обретая, эта машина всё таки имела бы власть выстраивать собственные версии текста, которые никогда не найдут своего отражения в том тексте, который она редактирует.

Пока не указано иное, содержимое этой страницы распространяется по лицензии Creative Commons Attribution-NonCommercial-ShareAlike 3.0 License